Агамали Мамедов: Пепел не облагается налогом

…в Помпеях от Цецилия остался лишь гипсовый бюст и свитки со списками должников. Ни золото, ни надежды, ни тщеславие — только прах. Но прах, как известно, не облагается налогом, каким бы хитроумным ни был сборщик. И всё же прах долго хранит память о тех, кто пытался алчно превратить жизнь в лестницу вверх — лестницу, где каждый шаг требует расчёта и терпения. Многое из того, что не любишь, приходится делать. Такова жизнь, и она как строгая учительница, не спрашивает согласия — ставит перед фактом.

Иногда, стоя у дверей очередного кабинета, поневоле хочется «волком выгрызть бюрократизм» и его хранителей с унылыми глазами канцелярских рыб. Люди сидят за столами, словно статуи, обклеенные бумагой, как мухи в янтаре. Но… жизнь такова, что приходится идти — в ЖЭУ, в Пенсионный фонд, к девочке-банкирше, у которой на лице вечное выражение сожаления к «детям неразумным». Работа у них такая — выражать сожаление. Но можно ли винить их? Мир устроен так, что «есть спектакль», где каждый исполняет свою роль в большом спектакле, даже если это роль статуи в кабинете с плохим освещением. Возраст, одежда, выражение лица — всё стало либо критерием, либо поводом обращаться с человеком, как с пустым местом. К одним паспортам презренье у рта, к другим — ещё хуже.

Так уж заведено у нас: «Пошли они, солнцем палимы, повторяя: суди его Бог». В этом суде, где правила написаны не на бумаге, а на жестоких привычках, придуманных ими же, каждый ищет шанс заявить о себе. Даже самые смелые мысли разбиваются о стены формальностей, словно волны о каменные террасы порта. Если чиновников можно понять как представителей местного фольклора, то банкиры — существа иного порядка. Молодые, холенные, уверенные, как будто им известна Великая Тайна Мироздания. И она — точно не для неразумного плебса, который, видите ли, не понимает, что банку тоже нужно жить. Жить — и желательно в золоте. Пусть горит… лишь бы в золоте. Их уверенность в себе, подобно зеркалу, отражает саму систему: мир денег не про справедливость, а про терпение и расчёт. Они объясняют, почему на Западе кредиты — под 2%, а у нас — под такие проценты, что и Везувию было бы неловко. «Голландская болезнь», «начальный этап накопления капитала», «путь избранных» — словесная магия, мишура и заклинания, которые успокаивают и пугают одновременно. И обещают: через 100 — 120 лет всё непременно образуется. Что ж, Цезарь тоже не сразу стал императором. Вам опять непонятно? Жить в эту прекрасную эпоху дано не всем, поэтому — не мешайте, не мельтешите. Правда, вмешаться в историю банковского высокомерия не так-то просто — она длинная. Хрематистика, искусство делать деньги из денег, много раз пыталась затмить собой труды, ремёсла и человеческие отношения. И всякий раз находились мастера, готовые доказать миру, что прибыль — вещь куда важнее совести. Одним из таких мастеров был Цецилий Юкунд.

Маленький Цецилий плакал у порога, и мать вытирала с его лица пыль, обиды и первые уроки жестокого мира. Его били дети хозяина — для тренировки, стреляли в него тупыми стрелами, смеялись над его слабостью, над тем, что он щурится. Иногда и просто так. Забавы ради. А он лишь трусливо замирал и съеживался, когда на него поднимают руку. Даже случайно. Родные братья — уже почти мужчины, ученики старого карфагеника Торусия — смеялись вместе со всеми. Им было очень смешно, что он боится даже деревянных мечей. А он, по правде говоря, боялся лишь быть никем. Мать его, Фирея, чувствовала больше, чем говорила. Жизнь ее так приучила. Она помнила, как её — совсем девочку — везли через рынки, через множество рук, через тёмные корабельные трюмы. Помнила нубийца, который впервые показал ей, что жизнь — не всегда жизнь. И поняла одно: покорность спасает. Терпение лечит. Выживание — это искусство.

Именно терпение сделало её сына мастером лестницы: он учился ждать, собирать, рассчитывать, превращая каждый удар судьбы в ступеньку. Рим был жесток, но и справедлив по-своему. Те, кто оставался верен хозяину, получали свободу, ремесло и иногда даже имя — что равнялось маленькому бессмертию. Так семья Цецилия стала вольными жителями Помпей. Двое старших сыновей Фиреи ушли в легионы. Младший же, Цецилий, был любимцем матери, и она верила, что его оружием будет отнюдь не меч, а терпение. Севал, отец, погиб нелепо — сорвался со скалы, гоняясь за призрачными кладами некоего Спартакуса. Но сын недолго горевал: дело не стоит и требовало живых. Цецилий богател буквально от всего. Он скупал старые доспехи у вдов, продавал их финикийцам, принимал любую мелочь от мальчишек плебса, каждую ничтожную монету превращая в ступеньку вверх. Кланялся и подбирал брошенные монетки на улице. Он терпел, ждал, складывал сольдо к сольдо — лестницу, ведущую не к дому, а к власти.

Жизнь в Помпеях была насыщенной и шумной. По узким улицам с каменной мостовой стучали телеги, по рынкам сновали торговцы, над площадьми «царствовал» аромат пряностей, меда и воскурений. Усталые мулы развозили товары по домам. Вечерами улицы наполняли голоса жителей, смех, споры о политике и ценах на хлеб. Каждый дом, каждый балкон имел свою истории и цецилийские списки должников были зеркалом этих историй. Домов без секретов и тайн не бывает — это Цецилий понял с юности. И усвоил. Кажется надолго. В первую очередь Цецилий был жесток к тем, кто когда-то был жесток с ним. Списки должников он вёл педантично, как молитвы: напротив каждого имени — зарубка. «Первый», «второй», «третий»… К восьмому уж стало ясно: весь город — в его руках. Все аргентарии (банкиры) приняли его правила игры. Они нуждались в деньгах, и им было всё равно, что эти деньги пахнут. Хотя сам Цецилий любил повторять: деньги не пахнут. Иногда… пахнут и очень сильно. Они (деньги) пахнут Властью. Философски он размышлял о природе богатства: «Что есть деньги, если не запись доверия? Что есть власть, если не согласие людей подчиняться правилам? Терпение — вот настоящая валюта жизни». И именно эти мысли в тайной жизни города сильнее любого меча. Чтобы не поддаться слабости, такого не бывало, конечно, он велел начертать на внутренней стороне двери: «Прибыль — это красиво». Чур-чур. Каждое утро, уходя на работу, он читал эту фразу, как священный обет. Это срабатывало. Когда умерла его мать, он устроил пышные похороны: закололи пять быков, три дня плебс поминал Фирею — женщину, которая вырастила самого богатого жителя Помпей. И темными южными вечерами, дабы не видел никто, сенаторы, не гнушаясь своим статусом, приходили на пиршества. Сам Юкунд любил праздники Рима — они приносили прибыль лучше всех дней. Проиграли на ставках? Приходите. Не можете вернуть долг? Тогда поделитесь роскошью. Так, римляне теряли дома — Цецилий со скорбным видом приобретал их. Он же помогал им. Он покупал не ради славы, а чтобы поиграть с судьбой и оставить людям одну истину: пусть горит… лишь бы в золоте.

Влияние Цецилия росло так стремительно, что Помпеи стали ему тесны. Он рисовал планы на Рим, на его дороги, на должности, на всё, что можно превратить в проценты. Он часто шептал себе: «Жизнь — как конфетка с начинкой из лавы: горячо, непредсказуемо, с сюрпризом внутри. И только терпение позволяет дожить до сладкого». И, наверное, у него бы получилось. Но в 79 году Везувий решил иначе…

Пепел падал быстро, как списки дебиторов, когда срок подошёл. Дома, деньги, мечты о власти — всё враз исчезало под горячей пучиной, которой было совершенно всё равно, кто был плебеем, а кто — тайным хозяином города. Говорят, его нашли у лестницы, ведущей вниз, той самой, где он когда-то спрятал сундук с самыми ценными документами. Цецилий, вероятно, пытался спасти хоть что-то. Но пепел не спрашивает согласия, он собою покрыл весь город. Запрятал все следы своим покровом.

От Цецилия остался только гипсовый бюст и свитки со списками должников. Ирония судьбы в том, что именно они и пережили город. Словно сама Вселенная/Универсум  решила оставить человечеству записку: всё горит, кроме долгов. Хотя, справедливости ради, пепел всё же не облагается налогом. А это — приятная мелочь. И если жизнь и есть конфетка с начинкой из лавы, то история Цецилия — лучший тому пример.

Читайте так же Агамали Мамедов: Фауст XXL, или Продажа страха