Агамали Мамедов: Пескарь как вкус согласия и эстетика невыделения

Выжил. Не жил

Камин потрескивал вежливо. Не вызывающе. Обычно. Так, чтобы не привлекать внимания и не навязывать уюта.

Пескарь сидел в кресле аккуратно, чуть сбоку — как будто в комнате могли появиться другие, которым следовало бы уступить место. Он всегда сидел так: оставляя пространство тем, кто, скорее всего, не придёт. С годами выработанная привычка. А они, как известно, становятся вторым нутром.

Он был стар. Не трагически — без эксцессов. Просто по возрасту. Стар правильно, методично, без резких переходов. Старость у него наступила не внезапно, а по расписанию, как плановая проверка: без сюрпризов, но с ощущением, что всё уже просмотрено и подписано.

Он попытался вспомнить жизнь. Пора бы. Старость всё-таки.

Память повела себя странно. Она не предъявляла лиц, сцен или поступков. Она возвращала только обстановку. Лишь контуры его жизни.

Коридоры. Кабинеты. Ковры, по которым удобно ходить тихо. Столы, за которыми удобно не спорить. И слушать.

В детстве он был удобным ребёнком. Не талантливым — это обязывает. Не трудным — это замечают. Просто удобным. Его, кажется, и не ругали даже. А за что?

В школе он молчал не из страха — из расчёта. Слова имеют неприятное свойство жить дольше говорящего. А он предпочитал, чтобы его не цитировали. Зачем? Урок прошёл же.

На собраниях он смотрел в стол. Иногда — в окно. Никогда — в будущее. Оно непредсказуемо. И этим пугало нашего пескаря.

Если класс голосовал — он голосовал вместе с классом. Если линия менялась — он менялся быстрее. Он не менял взглядов — он не успевал их сформировать. Зато не переживал.

Это экономило силы.

Он был за стабильность. Он не любил бурю — в буре выживают не все. Он не любил ясность — ясность обязывает.

Он любил понятное: инструкции, рекомендации, негласные правила. Лучше всего он чувствовал себя там, где уже всё решено. Ему нравилось новое слово — «дорожная карта». Колея не подведёт.

Молодость у пескаря была. Просто она прошла тихо, не разбудив никого — даже его самого.

Он рано понял, что чувства — это ненадёжно. Они приходят без спроса, требуют ответа и плохо поддаются планированию. Чувства нельзя отложить, согласовать или объяснить родителям. Как можно делиться чувствами, если это преходяще?

Поэтому он выбрал воздержание от чувств. Не как подвиг — как гигиену. Обычную гигиену: подальше от всех, но и не теряться.

Когда он влюблялся (к его вящему неудовольствию), он сразу переводил всё в рассудочную плоскость: подходит ли, целесообразно ли, не нарушит ли уклад.

Чувства не проходили собеседование. До тестов вообще не доживали.

Он женился по расчёту. Расчёт был аккуратный, без мелкого шрифта. Она была надёжной, спокойной, не задавала вопросов без практической цели. Они сразу договорились не мешать друг другу жить.

Любовь в договор не входила. Её сочли избыточной.

Он ушёл от родителей вовремя. Не рано — чтобы не было скандала. Не поздно — чтобы не было зависимости. Ровно тогда, когда это выглядело правильно.

Родители старели неудобно. Их болезни вмешивались в график, нарушали планы, требовали участия. Пескарь помогал — в пределах разумного. Он навещал. Он звонил. Как положено. Он делал всё необходимое, но не больше.

Болезнь раздражала его своей непредсказуемостью. Она не уважала его усталость и не согласовывала визиты.

Когда родители умерли, он внутренне испытал облегчение. Не радость. Возвращение ритма.

Он не плакал. Слёзы нарушают структуру.

Вкусы у пескаря были. Просто он предпочитал называть их отсутствием крайностей.

Музыку он выбирал нейтральную — такую, что не требует выбора стороны. Не «Битлз» и не Фрэнк Заппа. Слишком много свободы на квадратный такт. Слишком много людей, которые что-то поняли.

Он с подозрением относился к музыке, после которой у людей меняется выражение лица.

Он не читал Довлатова. Там слишком узнают себя. А узнавать себя — опасно: может не понравиться.

Он предпочитал обычную, проверенную годами школьную программу. Одобренную. С комментариями. В ней чувства уже отстоялись, за тебя решили, где трагедия и где вывод. Удобно.

Он сторонился официально отверженных. Тех, о ком говорили: «Ну, вы понимаете…» Понимать — это риск.

Его вкус был вкусом согласия. Его эстетика — эстетикой невыделения. Культурный багаж — ручной кладью, которую всегда пропускают без досмотра.

Карьера у него сложилась. Как аккуратно сложенное в гостиничном номере бельё.

Не начальник — слишком видно. Не рядовой — слишком легко заменить. Он был «опытным специалистом» — фраза без возраста, характера и смысла. Всегда продвигался по выслуге лет. Ошибок ведь не совершал.

Он всегда ел аккуратно. Диета была не про тело — про мировоззрение. Меньше — значит безопаснее.

Друзей он не заводил. Дружба требует воспоминаний. Переоценка тревожит. Врагов тоже не было — чтобы нажить врага, нужно однажды сказать «нет». Он говорил «возможно». Или «надо подумать». Или «давайте вернёмся к этому позже».

«Позже», разумеется, не наступало.

Дети выросли. Разъехались. Он радовался за них абстрактно. Конкретная радость могла показаться навязчивой.

Теперь он сидел у камина.

Он был один — и это было логично. Одиночество не пришло внезапно. Оно аккуратно следовало из всего предыдущего. Оно его ни к чему не обязывало.

Он понял, что прожил жизнь, как будто всё время готовился. К чему — неизвестно. Наверное, к моменту, когда можно будет наконец расслабиться.

Момент наступил. Расслабляться оказалось не на чем.

Он прожил жизнь без ошибок. Именно ошибки делают жизнь узнаваемой.

Абсурд пескарей в том, что они путают осторожность с мудростью. Выживание — с победой. Комфорт — с жизнью.

Пескарь посмотрел на камин. Огонь догорел.

Он сидел в тепле, безопасности и полной корректности. Без прошлого, которое можно рассказать. Без поступка, который можно оправдывать.

Он был жив.

Этого оказалось недостаточно.

Читайте так же Агамали Мамедов: Белые вороны в сером мире — танец отклонения