Евгений Суровецкий: Обыкновенная жизнь в необыкновенном веке. Продолжение
Музей истории города Якутска при поддержке Sakhalife.ru и любезном согласии Ульяны Аскольдовны Суровецкой продолжает публикацию рукописи уроженца г. Якутска Е.К. Суровецкого.
Евгений Кузьмич жил в XX веке, необыкновенном, бурном, он стал свидетелем и участником эпохальных изменений в Якутске и в стране в целом: разрушался старый мир и строился новый. Суровецкий писал впоследствии, в глубоко почтенном возрасте: «Уж слишком необычны были эти события, как сказка, как фантастика в нынешнем видении». Е.К. Суровецкий (1913-2000) — почетный гражданин города Якутск, один из организаторов профсоюзного и физкультурного движения в Якутии, первый председатель Совета клуба старожилов г. Якутска, возглавлял Якутский республиканский совет ветеранов спорта, заслуженный работник народного хозяйства ЯАССР, кавалер ордена «Знак Почета». С этой публикации воспоминания Е.К. Суровецкого отражает тему Великой Отечественной войны, работая председателем Абыйского районного комитета физкультуры и спорта ведя работу с военнообязанными.
Предыдущую публикацию читайте: https://sl2025.ru/evgenij-suroveczkij-obyknovennaya-zhizn-v-neobyknovennom-veke-prodolzhenie-22/
Мне часто и зимой и летом приходилось ездить в командировки, на лошадях, оленях, собаках, зимой на санях, нартах, летом верхом, а иногда по реке Индигирке на ветках, легкой якутской лодочке, плоскодонке, весьма верткой, неустойчивой. Зимой, бывало, едешь в тулупе, лежишь на санях или нартах, дремлешь, благо что дня-то нет, и днем кругла ночь и звезды сверкают. Приятно дремлется под скрип полозьев, по мерный бег оленей. Заботы никакой, впереди упряжка с проводником, моя упряжка следует за ней, не отставая. Кругом безмолвная тишина, ни одного жилья на десятки километров. Если едешь по лесной дороге, то лес как-то оживляет путь, а вот если едешь по озеру длиной 25-30 километров, то не на чем глаз остановить, скучная дорога. Едешь час-два, едешь и по пять-шесть часов без остановки, уже холод пробирает, голод донимает. И вдруг вдали видишь в черноте неба на горизонте сноп искр, вылетающих откуда-то, так как в темноте ничего больше не видно. Но на душе сразу делается радостно, ты уже знаешь, что это жилье, где можно будет погреться, отдохнуть, поесть.
И действительно, вскоре показывается темная полоска леса и чернеющий силуэты юрты, с вылетающими из трубы искрами. Подъезжаем, останавливаем оленей, якут-спутник распрягает оленей, и мы заходим в юрту, где так приветливо пламенеет огонь камелька. Хозяева доброжелательно встречают нас. Снимаем с себя заиндевевшие шапки, тулупы и конечно тут же спешим к огоньку камелька. Хозяева подбрасывают в камелек дрова, устанавливая их стойком, ставят в огонь чугун с водой и мясом, чайник. Начинается разговор: «Кепсе» — произносит хозяин, «говори», «сох кепсе, эн кепсе», «нечего говорить, ты говори», — отвечает наш спутник. «Тохто сох» — «ничего нет» — отвечает хозяин. После этого традиционного вступления начинается настоящий разговор. Наш спутник рассказал, кто мы такие, куда и зачем едем, сообщил о событиях на фронтах, в районе. В это время поспевает суп, вскипает чайник. Садимся за стол, садятся и хозяева, достаем свои припасы, хозяин заносит мороженного чира, тут же очищает очень умело и споро от шкурки, строгает стружками. Появляется соль, и мы с удовольствием принимаемся за строганину, вкусную, тающую во рту. И с особым удовольствием пьем крепко заваренный чай. Нужно самому побывать в такой командировке, проехаться много часов по бескрайним снежным просторам, промерзнуть до мозга костей, чтобы понять всю прелесть густого горячего чая у пылающего камелька. Правда, иногда бывает и так: открываешь дверь юрты, а из нее в тебя ударяет сногсшибательный плотный запах вареной тухлой рыбы-чира. Отступишь назад, захлебнувшись этим воздухом, перехватишь чистого воздуха, а потом, куда деваться, снова открываешь дверь и решительно вступаешь в юрту. Постепенно принюхиваешься, привыкаешь и как будто бы ничего. А дело в том, что на севере якуты считают более лакомой для варки рыбу довольно сильно протухшую. Поэтому ее после вылова сразу не замораживают, дают ей подтухнуть, потом уже замораживают про запас. Но ведь и у русского населения города Якутска, я помню, в 30-е, да и в 20-е годы, славилась соленая кондевка, по-нынешнему ряпушка, с душком. Мать у нас очень любила такую рыбу. Ездить приходилось и на собаках, это быстрее, чем на оленях и лошадях, но довольно хлопотно и не очень приятно, потому что собаки на ходу, во время бега испускают такой запах, что если бы не быстрая езда во время которой воздух относит этот запах, то ездить на них не всякий смог бы. Ну, а кроме того, и управлять ими надо умело, очень уж собаки беспокойны. Сидит каюр верхом на нартах, с длинным шестом, которым он постукивает то одну, то другую собаку. Когда надо свернуть вправо или влево, каюр кричит «тах-тах», или «пах-пах» и касается вожака концом шеста справа или слева. Тот хорошо понимает эту команду и поворачивает всю упряжку куда требуется. Беда, если встретится другая упряжка собак и если не сумеют вовремя встречные каюры остановить свои упряжки. Останавливают обычно так: каюр берет острый кол, имеющийся у него в запасе, вставляет его вертикально между перекладинами впереди нарт, вдавливая в снег и тормозит тем самым всю упряжку. Если не сделать этого вовремя, собаки налетят друг на друга и обе упряжки свиваются в невообразимый клубок, запутываются ремни, общий лай и визг, драка, разобрать эти упряжки становится уже очень трудно. Собаки дерутся, каюры кричат, пытаясь растащить, успокоить собак. Это, в конце концов, удается, но с большим трудом. После этого упряжки отводятся подальше друг от друга.
Запомнилась и одна летняя командировка в наслег Могурдах, примерно в 150 километрах от Дружины. Поплыли вдвоем на ветках. На одной ветке плыл заведующий районным отделом финансов Егоров, средних лет, местный якут, привычный к таким поездкам. На другой ветке плыл я, впервые отправившийся в такое длинное путешествие на ветке. Что такое «ветка»? Это легкая, очень неустойчивая плоскодонная лодочка, длинная, узкая, гребец сидит лицом вперед, на ее дне, на низеньком сиденье-дощечке, положенной прямо на дно лодки. Ноги вытянуты вперед прямо или чуть полусогнуто, в руках весло – длинный прочный шест с лопастями на каждом конце. Гребец сильно загребает то левой, то правой лопастью, лодочка стремительно скользит почти по поверхности воды. До этого я уже не раз плавал на охоту на ветках, но это на 10-20 километров. При этом часто приходилось выбираться на берег, поднимать ветку на руки и водрузив себе на голову переносить на другое озеро или с виски на виску, виска – это узкие, извилистые протоки между озерами. Из этого примера видно насколько легонькими были ветки и как умело надо было управляться с ними. Так, вот, поплыли мы в Могурдах. Река была спокойной, по дороге часто встречались стаи плавающих птиц – уток. У нас с собой были ружья, и мы часто постреливали их себе на еду. Забавно мы с Егоровым в пути поохотились на гагару. Она очень здорово ныряет и надолго уходит под воду, уплывая на длинное расстояние. Мы отплыли подальше друг от друга, пытаясь определить, где она может вынырнуть и как только гагара показывалась, стреляли по ней, если она оказывалась на расстоянии выстрела. Но такое случалось редко, гагара показывалась на поверхности чаще всего далеко от нас. Однако опытный охотник Егоров после нескольких попыток каким-то образом все же определил, где она должна вынырнуть после очередного нырка. Мне Егоров указал, куда переплыть, а сам направился к тому месту, где по его расчетам должна вынырнуть гагара. И действительно, она вынырнула там, где он ее ожидал. На этот раз выстрел был удачен. Вечером на отдыхе мы сварили гагару, но она не очень понравилась, оказалась очень жесткой, и мы с трудом расправились с ней. Так мы плыли около трех суток. Вначале я с непривычки сильно уставал, ведь надо было непрерывно и очень энергично работать веслом, чтобы не отставать от спутника и не задерживать его. Дорогу-то я ведь не знал. К тому же плыли мы вверх по реке, то есть, против течения. Но постепенно я втянулся и уже спокойно следовал за ним.
Прибыв в Могурдах я в течение трех-четырех суток выполнил свои военные дела, выступил с лекциями и собрался возвращаться в Дружину, а Егоров оставался для продолжения свои дел. Я уже садился в ветку, как вдруг ко мне обратилась заведующая местного сельмага с просьбой отвезти и сдать в госбанк 40 тысяч рублей торговой выручки. Отказаться было неудобно, я дал расписку в получении этих денег и отправился в путь. Обратно плыть было легче, так теперь путь шел вниз по течению. Когда я отправился погода была тихой, я спокойно, даже с удовольствием, плыл посреди реки Индигирки, наслаждаясь теплой, солнечной погодой, да и комаров посреди реки не было. Благодать, да и только. Плыл я не торопясь, постреливая уток, километры бежали, все было хорошо. Набежало уже километров 70-80 и тут начал повевать ветерок, постепенно все усиливаясь, поднимая воды, захлестывающие мое утлое суденышко. Я подобрался ближе к берегу и поплыл уже около него, чтобы в случае беды выбраться на берег. О себе я не беспокоился, я легко бы выплыл. Но меня тревожили эти несчастные 40 тысяч рублей, которые лежали в простой бумажной упаковке в носу лодки. Если лодка опрокинется деньги уйдут на дно и как я потом буду объясняться, кто поверит мне, что они утонули, а не присвоены мной. Да и государству эти деньги эти деньги не были лишними. Думал, думал и решил. Взял сверток с деньгами, перевязал прочной бечевкой и привязал к поперечной перекладине лодки. Теперь я был спокоен. Если даже опрокинусь, деньги вымокнуть, но все будут на месте. Все обошлось благополучно, я без аварий добрался до Дружины и сдал деньги в банк. Был и такой случай. Однажды в августе 1943 года мы с Марией решили сплавать на другую сторону озера за ягодами. Я взял у кого-то резиновую лодку, накачал ее воздухом, и мы поплыли. И вдруг посреди озера из лодки стал выходить воздух, а озеро шириной километра три. Мария плавать не умела. Что же делать? Насоса с собой не было. Я очень встревожился. Пришлось соображать, как выйти из положения. Решил попробовать надуть лодку прямо ртом. И что же? Получилось! И мы благополучно сплавали, набрали голубицы, брусники. Казалось бы, мелкие случаи. Но как сказать. Они грозили весьма крайними последствиями и поэтому тоже врезались в память. В коллективах поселка устраивались вечера самодеятельности. Проводились они не часто, главным образом по большим праздникам, не до этого вообще то было. Фронту, стране, требовалась постоянно помощь: надо было обеспечивать план по пушнозаготовкам, ведь это была валюта. Стране нужны были продукты, в нашем районе ничего не выращивалось, но был крупный рогатый скот, олени, рыба, и мясо, молоко, масло, рыбу район обязан был поставлять в повышенных размерах. Систематически велись кампании по подписке на займы, денежно-вещественные лотереи, сборы теплой одежды, обуви, золотых и серебряных вещей, продуктов в помощь пострадавшим от врага районам. И все это давалось нелегко, не потому что люди не хотели помогать фронту, а потому, что жили тоже трудно. Не голодали, конечно, так сильно, как в других районах страны, но тоже жили на пределе, все сильно подорожало, да и не было многого необходимого. И все же собирали, что могли, шили сами, отправляли посылки фронтовикам, в районы, разрушенные войной и освобожденные от врага, собирали деньги на танковую колонну «Советская Якутия» и многое другое.
Продолжение следует…
В тексте максимально сохранены стиль и пунктуация автора.
Евгений Суровецкий: Обыкновенная жизнь в необыкновенном веке. Продолжение
16.03.2025
Евгений Суровецкий: Обыкновенная жизнь в необыкновенном веке. Продолжение
16.02.2025
Евгений Суровецкий: Обыкновенная жизнь в необыкновенном веке. Продолжение
19.01.2025
Евгений Суровецкий: Обыкновенная жизнь в необыкновенном веке. Продолжение
12.01.2025
Евгений Суровецкий: Обыкновенная жизнь в необыкновенном веке. Продолжение
+7 (999) 174-67-82
